Поэзия Иосифа Бродского

Переживи вновь,
словно они — снег,
пляшущий снег снов

салют мимозы, гаснущей в пыли.
И вечер делит сутки пополам,
как ножницы восьмерку на нули

не хочу выбирать.
На Васильевский остров
я приду умирать

к себе в субботу пригласила друга,
был вечер, и закупорена туго
была бутылка красного вина

Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?
За дверью бессмысленно все, особенно — возглас счастья.
Только в уборную — и сразу же возвращайся

К постыдному столетию — спиной.
К любви своей потерянной — лицом

отгородившись высоченной дамбой
от континента, в небольшом кругу,
сооруженном самодельной лампой

в конце длинной городской улицы
или в центре широкой городской площади,
памятник

сидеть на склоне холма.
Оттуда видны им были
церковь, сады, тюрьма

как хлещет в пристань вода
и как воздух упруг —
как спасательный круг

мимо храмов и баров,
мимо шикарных кладбищ,
мимо больших базаров

Эта местность мне знакома, как окраина Китая!
Эта личность мне знакома! Знак допроса вместо тела.
Многоточие шинели. Вместо мозга — запятая

До встреч в могиле.
Близится наше время.
Ну, что ж

потом — упала кровать,
потом — мой стол. Я его столкнул
сам. Не хочу скрывать

И более ни слова.
И эхо.
Да еще усталость

как думают насмешники, а всюду.
Он освящает кровлю и посуду
и честно двери делит пополам

упрятанное оспинками в бачки.
Когда он ищет сигарету в пачке,
на безымянном тусклое кольцо

что просто боль) сверлит мои мозги.
Все разлетелось к черту на куски.
Я застрелиться пробовал, но сложно

Покой нам только снится.
И пусть ничто
не потревожит сны

я — один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой, —
не желая насиловать собственный мозг

не ходить в пальто, но в одной рубашке.
Если вдруг на дворе будет дождь и слякоть,
мы, готовя уроки, хотим не плакать

дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но

Да-да. Благодарю. Я собираюсь.
Да-да. Я понимаю. Провожать
не следует. Да, я не потеряюсь

я от себя хочу отгородиться.
Не изгородь из тесаных жердей,
а зеркало тут больше пригодится

за шторой, ни коричневая мебель,
ни сдача с лучшей пачки балерин,
ни лампы хищно вывернутый стебель

окружают. И те,
и эти терзают глаз.
Лучше жить в темноте

выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал черт знает с кем во фраке

Что зачем нам рыба, раз есть икра.
Что готический стиль победит, как школа,
как способность торчать, избежав укола

твое сознание усталое,
когда ступеньки этой лестницы
уходят из под ног

окончена. Кто победил — не помню.
Должно быть, греки: столько мертвецов
вне дома бросить могут только греки

из-под камня тебя раздобыть, — от меня, анонима,
как по тем же делам: потому что и с камня сотрут,
так и в силу того, что я сверху и, камня помимо

твое существование, не стало
мое существованье для тебя.
В который раз на старом пустыре

Уснули стены, пол, постель, картины,
уснули стол, ковры, засовы, крюк,
весь гардероб, буфет, свеча, гардины

с которыми мы спали,
приятели, с которыми мы пили,
родственники, которые нас кормили и все покупали

эту местность любви, полуостров заводов,
парадиз мастерских и аркадию фабрик,
рай речный пароходов

как резкий взмах —
Божественная высь
в твоих словах

что мы сломали Греческую церковь,
дабы построить на свободном месте
концертный зал. В такой архитектуре

Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперед:
не все уносимо ветром, не все метла,
широко забирая по двору, подберет

толкуют в холле о муках крестных;
пансион «Аккадемиа» вместе со
всей Вселенной плывет к Рождеству под рокот

Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемена у подруги

в пальто из драпа; сдержанный, сутулый.
Арестом завсегдатаев кафе
покончив позже с мировой культурой

Он, как живой, стоял у изголовья.
Я думала спросить насчет здоровья,
но поняла бестактность этих слов

«Да, собственно, лисички». «Снова?» «Снова».
«Ха-ха, ты насмешил меня, нет слов».
«А я не вижу ничего смешного

второе января пришлось на вторник,
что удивленно поднятая бровь,
как со стекла автомобиля — дворник

сжимает канделябр на шесть свечей,
как вещь, принадлежащую ему.
Но, как сурово утверждает опись

пытаюсь я прикидывать на глаз,
отсчитывая горе от версты,
пространство, разделяющее нас

Звезда светила ярко с небосвода.
Холодный ветер снег в сугроб сгребал.
Шуршал песок. Костер трещал у входа

секиры острие и усеченный волос —
Бог сохраняет все; особенно — слова
прощенья и любви, как собственный свой голос

чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,
младенец родился в пещере, чтоб мир спасти:
мело, как только в пустыне может зимой мести

сизой, лиловой, пунцовой, алой
долиной Коннектикута. Он уже
не видит лакомый променад

гроб на лафете, лошади круп.
Ветер сюда не доносит мне звуков
русских военных плачущих труб

Но ты жила лишь сутки.
Как много грусти в шутке
Творца! едва

а для нее весь мир кончался краем
его широкой, греческой туники,
обильем складок походившей на

прощаюсь навсегда с твоим порогом.
Не шелохнется град, не встрепенется весь
от голоса приглушенного

на то, что оказалось за спиною,
и увидал, что выдвинутый стул
сливался с освещенною стеною

среди кирпичного надсада
ночной кораблик негасимый
из Александровского сада

и брел к окну, и фонари в окне,
обрывок фразы, сказанной во сне,
сводя на нет, подобно многоточью