Поэзия Осипа Мандельштама

Я слышу английский язык —
Я вижу Оливера Твиста
Над кипами конторских книг

Твоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз,
Но в декабре — торжественное бденье —
Воспоминанье мучит нас

Там улыбаются мещанки,
Когда уланы после пьянки
Садятся в крепкое седло

Как мало в фонарях огня!
Чужие люди, верно, знают,
Куда везут они меня

Маленьких держательница плеч!
Усмирен мужской опасный норов,
Не звучит утопленница-речь

Ничему не следует учить,
И печальна так и хороша
Темная звериная душа

И я, печальною свободою томим,
Хотел бы вознестись в холодном, тихом гимне,
Исчезнуть навсегда, но суждено идти мне

С утра вино, а вечером похмелье.
Как удержать напрасное веселье,
Румянец твой, о нежная чума

Ласкают слух значительностью бренной.
Не город Рим живет среди веков,
А место человека во вселенной

Горячий посвист хищных птиц;
Скажу ль: живое впечатленье
Каких-то шелковых зарниц

Стал колоннады полукруг, —
И распластался храм Господень,
Как легкий крестовик-паук

К шестипалой неправде в избу:
— Дай-ка я на тебя погляжу,
Ведь лежать мне в сосновом гробу

Гул за гулом. Вал за валом.
И в лицо нам ветер влажный
Бьет соленым покрывалом

Стоит базилика, и — радостный и первый —
Как некогда Адам, распластывая нервы,
Играет мышцами крестовый легкий свод

Хочу тебе служить,
От ревности сухими
Губами ворожить

Мне хочется онеметь!
А в небе танцует золото —
Приказывает мне петь

Сладко думать у свечи.
— Ты побудь со мной сначала, —
Верность плакала в ночи

Кремнистый путь из старой песни,
Кремня и воздуха язык,
Кремень с водой, с подковой перстень

И пара зимнего признанье:
Я — это я, явь — это явь...
И мальчик, красный как фонарик

Таким единым и таким моим?
За радость тихую дышать и жить
Кого, скажите, мне благодарить

То — холодное твое окно
Выглядит, как строгое панно:
Зеленеет плющ перед окном

Покуда с нищенкой-подругой
Ты наслаждаешься величием равнин
И мглой, и холодом, и вьюгой

Запутался в листве прозрачный циферблат,
И в темной зелени фрегат или акрополь
Сияет издали — воде и небу брат

Немного солнца и немного меда,
Как нам велели пчелы Персефоны.
Не отвязать неприкрепленной лодки

Ее сухая черствая земля,
И буйный торг на Сухаревке хлебной,
И страшный вид разбойного Кремля

Однообразных звезд.
Здравствуй, мой давний бред —
Башни стрельчатой рост

Лез на всклоченный сеновал, —
Я дышал звезд млечных трухой,
Колтуном пространства дышал

И забываем без труда
То, что мы в детстве ближе к смерти,
Чем в наши зрелые года

Батюшков нежный со мною живет.
Он тополями шагает в замостье,
Нюхает розу и Дафну поет

Я вырос, тростинкой шурша, —
И страстно, и томно, и ласково
Запретною жизнью дыша

Прямотой:
Все лишь бредни — шерри-бренди, —
Ангел мой

Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся

Ярмо насилия и злобы
И ощетинился убийца-броневик,
И пулеметчик низколобый

Эту клейкую клятву листов —
Эту клятвопреступную землю:
Мать подснежников, кленов, дубков

Едва прикрытые рогожей роковой,
От Воробьевых гор до церковки знакомой
Мы ехали огромною Москвой

Прозрачный стакан с ледяною водою.
И в мир шоколада с румяной зарею,
В молочные Альпы мечтанье летит

В зеленый пух Петрополь одевает,
Но, как медуза, невская волна
Мне отвращенье легкое внушает

До прожилок, до детских припухлых желез.
Ты вернулся сюда, — так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей

И с дерева, как лист, отпрянуть,
И ничего не полюбить,
И безымянным камнем кануть

За высокое племя людей, —
Я лишился и чаши на пире отцов,
И веселья, и чести своей

Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлевского горца

Только детские думы лелеять.
Все большое далеко развеять,
Из глубокой печали восстать

Подчас природа — серое пятно.
Мне, в опьяненьи легком, суждено
Изведать краски жизни небогатой

Ты, друг полночных похорон,
В высоком строгом кабинете
Самоубийцы — телефон

Кружилась долго мутная метель,
И правовед опять садится в сани,
Широким жестом запахнув шинель

Какая мыслима в апреле,
Березы ветви поднимали
И незаметно вечерели

Сладко пахнет белый керосин;
Острый нож да хлеба каравай...
Хочешь, примус туго накачай

Невидимый, завороженный лес,
Где носится какой-то шорох смутный,
Как дивный шелест шелковых завес

Сазандарей стон звенит,
На мосту народ толпится,
Вся ковровая столица

Прозрачнее окна хрусталь,
И бирюзовая вуаль
Небрежно брошена на стуле

Открытый город сумасбродно цепок...
От замкнутых я, что ли, пьян дверей? —
И хочется мычать от всех замков и скрепок

— Вот лес корабельный, мачтовый,
Розовые сосны,
До самой верхушки свободные от мохнатой ноши

Дальнобойное сердце его,
И в землянках всеядный и деятельный
Океан без окна — вещество

Ночь; из пучины мировой,
Как раковина без жемчужин,
Я выброшен на берег твой

Должна добраться до Египта,
Забыв «Титаника» совет,
Что спит на дне мрачнее крипта

С сыновьей нежностью потом
Он будет вспоминать, как спать ложилось время
В сугроб пшеничный за окном

И ждешь, бессонная, чтоб, важен и высок,
Спокойной тяжестью — что может быть печальней —
На веки чуткие спустился потолок

Для радости рисунка непреложной, —
Я б воздух расчертил на хитрые углы
И осторожно и тревожно

Сентиментальная горячка.
Аристократка и богачка
В сетях соперницы-злодейки

Глубокий обморок сирени
И красок звучные ступени
На холст, как струпья, положил

И нельзя признаться вдруг, —
И меня срезает время,
Как скосило твой каблук

Крит зеленый, — запекся их дар
В землю звонкую: слышишь дельфиньих
Плавников их подземный удар

Улица Мандельштама.
Что за фамилия чортова —
Как ее ни вывертывай

А у вас еще светло.
У ворот Ерусалима
Солнце черное взошло

Отпущено моей рукою.
И — мною ли оживлено —
Переливается оно

Судил Господь народам и царям!
Ведь купол твой, по слову очевидца,
Как на цепи, подвешен к небесам

Я ничем преодолеть не мог,
И тяжелым панцирем презренья
Я окован с головы до ног

Над тусклой паутиной вод.
В тисках постылого Эреба
Душа томительно живет

Тот, кому оно близко, — ответь!
Легче было вам, Дантовых девять
Атлетических дисков, звенеть

Уронишь ты меня иль проворонишь,
Ты выронишь меня или вернешь, —
Воронеж — блажь, Воронеж — ворон, нож

Мы пьем наважденье причин,
Касаемся крючьями малых,
Как легкая смерть, величин

Как в стакан воды ресница.
Изолгавшись на корню,
Никого я не виню

Невысокие дома, —
Здравствуй, здравствуй, петербургская
Несуровая зима

Мне не с руки почет такой.
О, как противен мне какой-то соименник,
То был не я, то был другой

И ни одна звезда не говорит,
Но, видит Бог, есть музыка над нами,
Дрожит вокзал от пенья Аонид

За то, что я предал соленые нежные губы,
Я должен рассвета в дремучем акрополе ждать.
Как я ненавижу пахучие древние срубы

На кладбище гуляли мы.
— Ты знаешь, мне земля повсюду
Напоминает те холмы

Все церкви нежные поют на голос свой,
И в дугах каменных Успенского собора
Мне брови чудятся, высокие, дугой

В начале оскорбленной эры;
Светильник в глубине пещеры
И воздух горных стран — эфир

В старинном многоярусном театре,
С прокопченной высокой галереи,
При свете оплывающих свечей

Сердцевина бытия,
Скоро ль истиной народа
Станет истина моя

На равнодушных поглядела.
Спадая с плеч, окаменела
Ложноклассическая шаль

В присутствии таинственных высот.
Я ласточкой доволен в небесах,
И колокольни я люблю полет

Сияет мне, — и чем я виноват,
Что слабых звезд я осязаю млечность?
И Батюшкова мне противна спесь

Не может быть, чтоб ты совсем ослепло
И день сгорел, как белая страница:
Немного дыма и немного пепла

Расширенный пустеет взор,
И тишину переплывает
Полночных птиц незвучный хор

Намек — но мешковат сюртук;
В закрытьи глаз, в покое рук —
Тайник движенья непочатый

Скрипит, поет и разъедает плоть...
Что весь соблазн и все богатства Креза
Пред лезвием твоей тоски, Господь

В покоях бережных, безбрежных и счастливых,
А с шеи каплет ожерелий жир,
Оберегая сна приливы и отливы

Бегут цыганскою гурьбой —
Кто с чохом чех, кто с польским балом,
А кто с венгерской чемчурой

Твердь сияла грубыми звездами.
Звездный луч — как соль на топоре.
Стынет бочка с полными краями

Словно солнце мы похоронили в нем,
И блаженное, бессмысленное слово
В первый раз произнесем

Слепая ласточка в чертог теней вернется,
На крыльях срезанных, с прозрачными играть.
В беспамятстве ночная песнь поется

В простоволосых жалобах ночных.
Жуют волы, и длится ожиданье —
Последний час вигилий городских

Великий сумеречный год!
В кипящие ночные воды
Опущен грузный лес тенет

Но разве так звезда мерцает?
Прозрачная звезда, блуждающий огонь, —
Твой брат, Петрополь, умирает

Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:
— Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,
Мы совсем не скучаем, — и через плечо поглядела

Сии дела не умирают! —
Он раскурил чубук и запахнул халат,
А рядом в шахматы играют

Не пробовал старинного вина;
Зачем же мне мерещится поляна,
Шотландии кровавая луна

Как трудно раны врачевать!
Иосиф, проданный в Египет,
Не мог сильнее тосковать

И самый страх есть чувство пустоты.
Кто камни нам бросает с высоты,
И камень отрицает иго праха

Я не мог в тумане осязать.
«Господи!» — сказал я по ошибке,
Сам того не думая сказать

И так мало милых имен,
И мгновенный ритм — только случай,
Неожиданный Аквилон

Хорошо и не страшно в лесу.
Легкий крест одиноких прогулок
Я покорно опять понесу

Открыла два огромных глаза,
Цветочная проснулась ваза
И выплеснула свой хрусталь

Лицо твое,
Белее белого
Твоя рука

Плода, сорвавшегося с древа,
Среди немолчного напева
Глубокой тишины лесной

Заглянуть в твои зрачки
И своею кровью склеит
Двух столетий позвонки

Она и музыка и слово,
И потому всего живого
Ненарушаемая связь